drinks

Надежда Моисеева 

Н А П И Т К И

Часть первая

Глубоко в самолетных кишках что-то взвелось и заурчало. В эту секунду “ИЛ-86″ был всего лишь макромоделью несчастья, случившегося у нее внутри. “Му-у-у, - нудились опухшие слова, - ме-е-е… кого раньше вырвет… меня… или его…”
Это была совсем неудачная мысль, и с точки зрения здравого смысла (ну что такое самолетное блеволетто? у него и так одни и те же дырки, что на вход, что на выход), и с точки зрения мартини, которое, вообразив себя пассажиром, подпрыгивало в желудке, сучило ножками, махало ручками и противно орало: “Эй! Трап, пожалуйста, трап! Мне срочно нужно выйти!”
Роль М.Траппа должен был сыграть специальный пакетик, но не было сил протянуть за ним руку.
Зато удалось разлепить правый глаз. Девушка в красном показывала, за какую веревочку тянуть, чтобы в случае чего резко улучшить свое положение.
Сволочь мартини, я была бы уже дома в ванне или в кроватке, если б не ты, сволочь.

***

- Об этом рейсе мы информацию не даем, - бубнила тётка, мечтая поскорее уплыть из своего справочного аквариума. Она решительно отказывалась выдержать лобовое столкновение с человеком, у которого три часа назад в воздухе погибла дочь, поэтому косила то на пластмассовую мусорную корзину, то на сиамского котенка (календарик).
Наконец перед ней возникла новая физиономия, и ей сразу стало полегче. В присутствии таких кругломордых шкафов она всегда чувствовала себя нежной тумбочкой-дюймовочкой, а этот был настолько широк в щеках, что в окошечко влезли только ноздри и растущие из них рыжие кустики. Чуть-чуть несло достойным перегаром и табаком. Границы лица не просматривались.

- А будьте добхы - извините пожалста - а вот нельзя ли у вас узнать - то есть как бы получить инфохмацию - по хейсу судвестишесятшесь, - скороговоркой прокартавили кустики.

- Не даем по этому рейсу ничего. Ничего не даем по этому рейсу.

Нос не исчез, и она сказала тихо и устало:

- Езжайте домой, здесь ничего не узнаете, оставьте свой телефон и фамилию пассажира, вам позвонят.

Нос втянул в себя в воздух и продолжал с той же поспешно-равнодушной интонацией:

- Вы извините, что я вас так беспокою - просто мне схочно надо сообщить на работу - там у нас из-за меня дыхка может быть - вы уж скажите совсем как бы неофициально - все погибли?

Справочная молчала. Кустики уехали вниз и в нее уперлись два стальных глаза, утопающих в складках розоватых век.

- Все - - - погибли?

Серые от туши капли поползли по дряблым щекам.
А гардероб отошел в сторонку и стал пикать мобилой.

***

В разгар рабочего дня в издательском доме “Busine$$-daily” (бывшая “Трудовая жизнь”, ныне сокращенно $$, или “эсэс”, или “два грина”) было шумно: хлопали двери, бурлили чайники, на подчиненных орали начальники. И только в экономическом отделе, подотчетном знаменитому Вове Пипину, стояла тишина.
Мерцали десять сигарет. Десять лучших журналистов страны, каждого из которых не раз пытались перекупить в пресс-секретари богатейшие нефтяные компании и крупнейшие металлургические заводы, не говоря уже о всякой депутатской мелочи, сосредоточенно пялились в мониторы.
Наконец самый младший корреспондент Иванов не выдержал напряжения и задал давно мучивший его вопрос:

- Это… э… а что у нас по песку в Бразилии? Куда его?

- На цементный завод в Сан-Пауло, - отрывисто ответил Пипин, не прекращая шелестеть по клавиатуре.

Малыш не унимался:

- Листовое железо лучше в Киев или в Питер?

- В Питер, оттуда в Хельсинки, - Пипин заслал бычок в бутылку с чьим-то пивом и решил прогуляться до туалета, но тут встрепенулся телефон. Подождав, не заинтересует ли это событие кого-нибудь из сотрудников, шеф усилием воли снял трубку.

***

-…Опустошая трансцендентное в его многочисленных ипостасях, отвратительное не может являться субъективным в своей объективности, но ограничивается функцией объединителя субъектного и желаемо-объектного. К творчеству Клажокина такое понимание отвратительного неприложимо, поскольку у него отвратительно именно субъектно-объектное отношение, возникающее при инкорпорировании того, что карнавал экстраполирует. Этим вполне объясняется пресловутая клажокинская интертекстуальность: постоянный обмен смыслами стирает различия между не-желаемым и гипер-желаемым; введенный в ситуацию обмена знак становится потенциальной принадлежностью любого участника обмена.

Феликс умолк.

- Очень хорошо! Просто прекрасно! Но не слишком упрощенная трактовка кто… ктонитического? - с энтузиазмом спросила Беттина. - Я имею в виду…

Феликс неодобрительно посмотрел на нее. Ему было не до хтонического: бодрая исследовательница Великой Русской Литературы почти спихнула с кресла коллекционную подушку в виде черной бархатной звезды, распялившейся под мощным эротическим напором красной вельветовой свастики. Он чуть поднял бровь, в надежде, что этого сигнала будет достаточно, но не тут-то было: через секунду подушка повисла на одном-единственном звездном лучике, который ерзающая Бетти прижала локтем. Не в силах сосредоточиться на журнале, Феликс встал и деликатно переместил запечатленную в ткани сцену любви на оттоманку.
“Стерильный, но стильный”, - как-то сказал о нем Клажокин. Cтиль пронизывал и определял абсолютно все грани брильянта Феликсовой экзистенции. Он стильно одевался, издавал стильные книги, покупал и продавал стильные картины, стильно водил машину, стильно спал, стильно ел, стильно какал.
Феликса воспитали двое мужчин. Отец был генерал и мужлан, дед по матери (он был старше отца всего на четыре года) - посол и эстет.
От отца он унаследовал фанатичную страсть к порядку, от деда - фанатичную любовь к искусству.

***

“Черезь несколко минут мы предлёжим вам прохладителные напитки”.
Справедливости ради следует отметить, что все могло быть гораздо, гораздо хуже. Например, пан профессор (как его фамилия?) мог бы ее трахнуть.
Катя поёжилась. На чем они расстались, на чем же они расстались? Вспомнить не удавалось. Возможно, они даже целовались. Но не трахались, это точно, тому имелись веские, неопровержимые доказательства: в шесть утра она проснулась у себя на кровати полностью одетая, в ботинках, куртке и шарфе. Всё было грамотно застегнуто. Даже если бы он сумел ее раздеть, одеть заново у него вряд ли бы получилось…
С той секунды, когда ее разбудил звон разбитого стакана, она чувствовала только тошноту и отчаяние. В голове висел тухловатый туман, а в нём - какие-то смутные фигуры: расфокусированная морда пьяного поляка тянулась влажными губами, а потом ведь был еще кто-то, какой-то русский, помоложе, кто ж это…

- Was moechten Sie trinken? - пропело у нее над ухом.

- Ich haette gern ein Martini, - не дав ей времени подумать, отозвались губы. “Меня же вырвет, меня щас вырвет, неужели меня не вырвет, разве меня не…”

Не.

- Weiss!

Наоборот.

- Mit Eis!

Вставило.

***

Вова Пипин чувствовал что-то вроде вины, поскольку именно он, пресытившись компьютерным футболом, принес в подотчетный отдел игру “Railroad”. За полторы недели работоспособность сотрудников упала вдвое. Сегодня положение было просто критическим: его собственный поезд дважды сходил с рельс, уничтожив, во-первых, восемьсот тонн сметаны, которую так ждали в Цюрихе, а во-вторых (и это было куда серьезнее), крупную партию алюминиевых чушек. Последнее обстоятельство могло привести к полному разорению виртуального “Сибалюминия”, контрольным пакетом которого владел всё тот же Пипин.
По странному совпадению дыру на пятой полосе завтрашнего номера $$ предполагалось заткнуть заметкой про скандал в реальном, земном “Сибалюминии” (конфликт с украинскими инвесторами). Пипин уже придумал энергичный заголовок со своим коронным приемом “тайная мать” (”УкрАл и СибАл”). Сочинять текст он не торопился, справедливо считая, что это должен сделать Рашанский, с утра умотавший куда-то по семейным делам.
Услышав в трубке его голос, Пипин подобрал пару крепких выражений, но воспользоваться ими не успел: немногословная объяснительная сотрудника моментально сложилась в страшную мозаику с топ-новостью об упавшем ИЛ-86, и начальник нашел в себе силы молча положить трубку на рычаг. После этого он стукнул клавиатурой по столу так, что из нее выпрыгнула буква “г”, развернулся лицом к подчиненным и только тогда дал волю эмоциям.
“…вашу, …ля, …болы, …ля, …звоны,  …ля”, - на этой мелодичной ноте Пипин прервался, чтобы вдохнуть. Паузой воспользовалась девушка с верстки. Она пискнула, что дыра на пятой в полтора раза больше, чем предполагалось, и тут же выскочила за дверь, но Пипин, проорав “Всем по сто строк через пять минут! Убью, эс-с-суки!”, грузно помчался за ней.

***

- Хорошо, что я не купил ей цветов.
- А то что бы я сейчас делал с цветами?
- Я никогда не думал, что это случится со мной.
- Она любит лилии, а кладут ли на могилы лилии?
- Наверно, никто никогда не думает, что это случится с ним.
- То есть, она любила лилии, а кладут ли на могилы лилии?
- Лилия растет у нее в горшке.
- Теперь надо говорить - “у меня в горшке”?
- Однако с кем-то это случается.
- Можно ли высадить лилию из горшка на могилу?
- Вот, это случилось со мной.
- И где же могила?

Беседуя таким образом сам с собой, Рашанский взял “Гжелку”, минералку, окропил “Святым источником” придорожную растительность, перелил в освободившуюся емкость водку и аккуратно составил стеклотару возле урны.
Он ехал домой. Его очень беспокоили кактусы: жена почему-то велела не поливать их до ее возвращения. Но когда-то же надо будет их полить. Когда?

Больше он ничего не чувствовал.

***

В семнадцать лет Феликс остался один в двух огромных квартирах.
В восемнадцать издал роман никому не известного учителя черчения, метко угадав в нем нового русского акына.
В двадцать открыл “Темную галерею”, о которой Ставрула Ставракаки после своей собственной выставки сказал: “Это единственное пространство мира, где мне по-куртизански трепетно. Это ментальнее, чем пшеничный разрыв”.
В двадцать три окупил стенд на Арт-Базеле.
В двадцать пять почувствовал себя чересчур совершенным. И принял соответствующие меры,
в результате чего в двадцать шесть умирал.

Однако, потеряв в густой химической чаще всё, Феликс остался верен порядку, искусству и стилю, поэтому в редкие минуты просветления усердно занимался организацией собственных похорон и завершением земных дел. Чтобы красиво уничтожить самое дорогое - галерею - он сделал “Последнюю выставку”.
Будь эта экспозиция показана при других обстоятельствах, никакой даже самый смелый арт-критик при всей доброжелательности не смог бы увидеть в ней хоть что-нибудь, кроме банальной, тупой пошлости.

А в данном контексте это был шедевр.

Вдоль стены выстроились гробы (двенадцать беж, один бордо), в которых лежали ч/б фотографии трупов в натуральную величину. Все авторы были экстра: Перчин, Винников, Ханман, Зайцев, Планкис&Сутроп, Строгин, Гуганян, Сульгин, Салахова, Кинольский, Неянова, Котцингус, Лепетулина.
Посвященные знали, что в одном из гробов покоится спящий Феликс, которого сфоткал его бывший любовник кореец Ким Ван Син. Непосвященные просто плакали, чувствуя, что присутствуют при (как тогда модно было выражаться) “прощании с эпохой”.

Никому не приходила в голову простая мысль: иногда гроб нужен только для того, чтобы было из чего восстать.

***

Милый мартини! Катя вспомнила всё, и в мельчайших подробностях. После докладов был гигантский несуразный банкет с какой-то дикой едой вроде ветчины в сиропе, грибов с йогуртом и селедки под сливами. Уважаемая научная общественность, никогда в жизни не позволявшая себе ничего крепче маленького пильза, тут невесть почему страшно нализалась, намешав водку с пивом. Под конец вечера гаст-профессор (Кржизняховский, вот как его звали) решил на ней жениться и, получив отказ, оскорбленно завыл: “Ку-у-у-рва!”. Катя втряхнулась в рукава, прошипела: “Сам ты курва!” и заскакала прочь, оставив бедного пана в полном недоумении (”Это я-то - курва?!” - допытывался он у окружающих).
По пути попался добрый гуманитарный алкоголик Митя - он тоже приехал на какую-то другую конференцию. Выяснилось, что он только что потерял пальто. Они педантично исследовали заведения на Schulerstrasse, но пальто так и не нашлось, пока Митю не осенило, что он был в плаще, который тут же и висел.
На радостях молодые ученые затарились в круглосуточной турецкой лавчонке и, полные пьяных сил, зашагали в Катин пансион, периодически притормаживая, чтобы покурить, глотнуть или отлить. Во время одной такой остановки Митя крепко заснул на лавочке, - как говорила бабушка, “пошел в ночь”, то есть разбудить его не удалось.
В гостинице её благодушная веселость стремительно увяла: до самолета оставалось пять часов и надо было немедленно

собраться, убраться, помыться,
подобраться, отобраться, подмыться,
забраться, набраться, умы….

Она взяла и заснула.

***

Рашанский стремительно трезвел, и на кактусах наклёвывались пупырышки катастрофы. Соображая, сколько еще нужно водки, он воткнул в рот житанину, но не нашел зажигалку. Законопослушный обозреватель раньше никогда не курил на открытых платформах этой выпучившейся ветки, однако теперь инстинкт самосохранения, удерживавший его на ногах (с трудом), требовал жестоко подавлять любые размышления. При помощи любых - когда я говорю “любых”, я имею в виду “любых” - любых действий.
Поэтому он догнал ближайший дымный силуэт и, сосредоточившись на артикуляции, старательно продиктовал:

- Де…у…шкэ…у… э… вас… э… ли… не…

Подлый инстинкт без предупреждения бросил вожжи и Рашанский чуть не упал.
Эта рожа была ему отлично знакома.

***

Через полгода после “coffin exhibition” было объявлено о создании “Белого журнала”. Некие круги, изрядно наскучив кокс-модернизмом, прямо-таки завибрировали от предвкушения простопадлой слонины, и им воздалось.
Первый номер был посвящен воде, и презент-акция (”Утопление live”) проводилась на яхте. Капитан Феликс - худой, бледный, но живой - лично сбрасывал тираж в надлежащую волну и с удовольствием наблюдал, как светские львы, львицы и другие любители изящного мокрыми курицами карабкались на палубу с добычей в зубах. Многие простудились, но никто не утонул.

Говорят, что сейчас цена одного такого заскорузлого экземпляра доходит до $800.

***

Узнав, что в самолете разбилась жена Рашанского, главный распорядился переверстать “под сопли” всю первую полосу, а дыру на пятой (”Да вы понимаете, в каком состоянии сейчас мои люди - какие “съебалы”?!” - вопил Пипин) забить “обществом”.
Отдел общества оказался к такому повороту событий не совсем готов, но поскольку долгие месяцы боролся с отделом экономическим за строкаж, протестовать не решился и мобилизовал ресурсы.
В результате на пятой по соседству с биржевыми сводками и интервью зампреда ЦБ появился материал “Вскормили вы меня…” (в анналы он вошел под кодовым названием “Ода сисям”). Это было лирическое эссе о женской груди, которую авторы рассматривали под эстетическим, культурологическим, философским и медицинским углом зрения. Планировалось даже сопроводить текст фотографией, но, к сожалению, ничего подходящего в редакционном архиве не оказалось. Ограничились сухой схемой молоковыводящих каналов.

Плюхнувшись в кресло, Пипин решил, что на сегодня хватит впечатлений и пора бы слать гонца:

- Иванов!

- Чего?

Пипин не успел произнести дежурные формулы “без-штанов” и “метнулся-в-смоленский!” - его планы опять изменил телефон.

- Быстро взял трубу.

Иванов, к удивлению начальства, моментально послушался и со значением отчеканил в угольную мембрану:

- Его нет. Нет, не будет. Завтра тоже не будет. У него жена погибла.

***

Феликс постарался улыбнуться чуть-чуть виновато:

- Бетти, солнце, хватит работать, попьем чайку, а?

Он безмерно устал от тягомотного обсуждения. Тексты уже были безупречны, как и всё, к чему он прикасался. Кроме того, для вдумчивого чтения журнал sowieso не предназначался (и шрифт, и бумага были белые).

Голова болела о soiree, приуроченной к выходу свежего номера (”Отвратительное”).

Как-то тревожно не складывалось.

Виварий биофака МГУ был готов дешево продать триста живых мышей, но отказывался их умерщвлять (первоначально планировалось к каждой книжице привязать по трупику абортированного зародыша, но эта затея оказалась не по деньгам).
Директор мусороперерабатывающего завода заболел холециститом.
Начальник корпуса бомжей, которые должны были загадить лестницу и обоссать посетителей на выходе, требовал 100% предоплату.

В принципе, всё это были секретаршины проблемы, но проклятая (кандидат неких наук по совместительству) уехала читать доклад.

- Заяц, вы не в обиде, что я такой… заторможенный? - спросил он вкрадчиво, разливая генмайчу, - это я из-за Катюшки. Вы ж знакомы с Катей моей? Пропала куда-то, - он закрыл глаза и прижал лапки к груди, и тут же, будто разжалобленный этой трогательной картиной, растаял звонком телефон.

Феликс вскинулся:

- Ах! - (получилось, к сожалению, несколько театрально) - а вот она, моя букашка венская, венозная, как там в рекламке - наш - тарарам - Аэрофлот никогда не подведет, простите меня на минутку, мой милый, я сейчас, а вы пока тут тиви посмотрите, на верхнюю левую кнопулечку нажмите…

***

Пробуждение было фантастичным, киношным. До самолета оставалось ровно полтора часа. В липкой луже на полу островками торчали осколки, хэндауты, колготки и компакты. Впервые в жизни она проснулась ни в каком не в похмелье, а просто в жопу пьяная. Мир разъезжался в разные стороны, распадался на дрожащие кусочки, и не было никакой возможности его оцелокупить.
Катя постаралась сделать свое лучшее.
А. Открыла новую бутылку.
Б. Щедро глотнула, потом еще, еще и еще (в случившихся обстоятельствах самым страшным ей казалось протрезветь, ведь “нельзя переключать скорости на железнодорожном переезде”).
В. Покидала вещи в сумку и выкатилась на сонную улицу.

Сердце глупо стучало: “Такси-такси-такси”. Дура, такси - не ракета. А вдруг - вяло бродили надежды по извилинам - а вдруг оказался друг, ну как-то так: топлива нет, погодные условия, забастовка диспе… или нет, вот: у диспетчеров диспепсия? - а почему бы нет, бывает же, ну пожалуйста…

Друг явился ёжиком.

Слишком поздно заметив маневры ежа-Спасителя в утренней дымке, экологически чистый шофер пошептал экологически чистые ругательства, покрутил руль и аккуратно въехал в велосипед молочника. Растеклось бледное озерцо, второе в утре. Вызвали Polizei.
Катя отхлебнула, затянулась, поколола пальцы о вещественное доказательство, завернутое в тряпку. То фыркнуло. Регистрация закончилась, но где-то был выход. Ворота. Gate number…

***

- Значит, уже и днем нагружаемся?
Бывшая жена Юлька смотрела на него строго. Рашанский пожалел, что не рухнул под поезд. Он моментально окостенел и оробел.
- Нет, ты, пожалуйста, не думай, что я там в чем-то тебя упрека-а-аю, или там пытаюсь тебе напо-о-омнить, - прищурились ехидины глазки, - но всётки. Ну так, чисто оценочно. Ну приблизительно. Ну сколько раз ты обещал, что ты…
- …бхошу пить, - пробурчал он.
- Ну вот, ну сколько? Нет, ну ты скажи, сколько? Ну например, когда, помнишь, я сказала, что всё, и ты тогда сказал, что всё, и ты еще в тот день потерял ксиву, а Палтус налил на принтер, потому что ты не поменял ему песок, и в тот же день, ты помнишь, в каком ты пришел…

Возмутительно поведение жён, исчезающих в никуда, и равно же возмутительно поведение жён, появляющихся из ниоткуда. Вопиюще.

Рашанский замычал от невыносимости, замотал головой, повернулся и угодил в лапы мента.

***

- Алё-э, - (какого чёрта Феликс должен слушать это “э”, отвисшее как сопля, в то время как та, которой положено, и которой за это платят…) - алё-э - (какого чёрта он еще повторяет?) - алё-э, в общем, тут такая ситуация, если дохлые, то тока крысы можем предложить…

- Как они выглядят, ваши крысы? Они белые?

- Ну… белые, но грязноватые, так скажем. Они от поноса перемёрли, так что в кале они в основном. Можем привезти показать.

Феликс замер на секунду и решил мстить. Изящно, но больно. Будет знать, как не вовремя уезжать. Запомнит надолго.

- Хорошо, ответил он степенно, - везите штук пять, разнокалиберных. Посмотрим.

Порывшись в органайзере, он продиктовал Катин адрес.

Он её недолюбливал.

- Не соскучились, птица моя?
<Когда же ты уйдешь, корова?>

Cлавистка не вняла гипнозу и продолжала пялиться в экран телевизора.

- Бетти? Ну чего там такого… захватывающего?

- Извините, Феликс, - какие-то пятна разъели аккуратную сухую рожу, - несколько минут назад вы именно сказали, что Катя должна прилетать именно из Виены именно сегодня на самолете именно аэрофлот?..

***

- Алллль-зооооо…. Вы говорите по-немецки?

- Да.

- Вы готовы отвечать на мои вопросы?

- Да.

- Вы испытали шок или чувствуете, что в теле что-то повреждено? Вам нужна медицинская помощь?

- Нет… нет, все в порядке.

- Но вы плачете, фройляйн! Was ist los? Вы так сильно испугались?

- Я …опоздала на самолет…

Хмыки и хныки давались Кате с большим трудом, и еще надо было следить, чтобы дядька ничего не унюхал.

- И это вся Ваша проблема, фройляйн? Никаких повреждений на теле?

Тихо, тихо… Удивленный, робеющий взгляд из-под мокрых ресниц… Не смеем надеяться…
Да, дело было сделано. Йес, йес, йес! Унд вау! Дородный полицист расплывался в доброй широкой улыбке, раздавался, как перестоявшее дрожжевое тесто. Вот-вот пойдет пузырями.

- Мы сейчас выпишем Вам официальную справку, и еще я на всякий случай телефонирую в аэропорт. Это не ваша вина, что Вы опоздали. Я уверен, что сегодня еще есть рейсы в Россию. В любом случае вот мой телефон, если что, телефонируйте и все уладим.

***

Только Рашанский открыл рот, чтобы сдаться в трезвеватель (не в первый раз, да и этот кошмар с мерцающими женами наконец закончится), как “экс” уже бойко махала толстенькой косицей перед его носом. Ему осталось только слушать ее любезное чирик-чирик: “ужас какой - вы представляете - вы не представляете - ага, ага, ага, ага, ну конечно - вот моя пресс-карта - вот его паспорт - Раш, где твой паспорт - огромное, огромное, гигантское, вы не представляете какое гигантское спасибо - вы не будете против, если я… да нет, ничего-ничего, нет-нет, чтовы-чтовы, ах-ах” - и вот уже мент заботливо устраивает ослабевшего журналиста в машину, и вот уже Юлька без паузы начинает обрабатывать водителя.

Под этим незатейливым щебетанием пачками плавились олигархи, да что там - сам непроницаемый иван-иваныч старого разлива, кукловод дюжины-за-пятак этих самых т.наз. “оликов” и тот был покорен и очарован маленькой пухленькой $$пецкоршей, осторожно (но по собственной инициативе) вступил вторым голосом в её трель, выпел ей всё, что она хотела узнать, и сверх того, - по буквам и с запятыми, и конфетку примите, очень обяжете, за счастье, милая, милая!.. Через неделю, увидев свою слюнявую физиономию на первой полосе $$, и фамилию, и еще пару морд с фамилиями, и все дела, дедулька отправился в полную и безоговорочную отставку через ЦКБ. Но пупсика с ямочками на щечках он не винил, нет. Только себя.
А мелкий обслуживающий персонал (сантехники, педикюрши, официанты, дантисты, телефонистки, охранники) Юлькой обрабатывался для упражнения и экономии. За такси она не платила вообще никогда. Из принципа.

***

Пять дохлых крыс неотложно ехали туда, где поселилось горе. Траур, черные платочки, занавешенные зеркала, сдавленные рыдания. И тут - дзынь-дзынь! Катя здесь живет? Примите посылку. Пять дохлых крыс. Слегка в кале. Так, пустяки, можно отмыть. Ничего не знаем, распишитесь в получении.
Кто-нибудь из многочисленных общих знакомых, уже прискакавший с соболезнованиями, неминуемо спросит эдак с ужаском, на вздохе: что это? Что это такое? А это Феликс просил передать. Катюшке на могилку. Спи спокойно, ромашка моя.
Немая сцена. Заплаканная горилла Рашанский яростно сжимает кулаки. Через два часа плохой, неумный пиар расползётся раковой опухолью: “Феликс утратил вкус и нюх, Феликс по уши в крысином дерьме, с Феликсом нельзя иметь дело, потому что кто знает, что он пришлет на могилу вам”.

Он застонал, глаза застили линзы слёзок. Бетти, всхлипнул он, Бетти, это конец.

И рассказал ей всё.

Ну или почти всё.

Часть вторая

Они успели, Фел и Бет. Когда из автомобильного чрева вылезла осоловевшая туша вдовца, грызуны уже упокоились в мусорном контейнере. Феликс был настроен немедленно бежать, но суровая Беттина настояла на том, чтобы отметиться сочувствиями. И оказалась права, ибо вслед за никчемным Рашанским на свет, как пробка из шампанского, выскочила особа, знакомство с которой окупало все неприятности сегодняшнего дня. Юльке артньюсмейкер тоже показался весьма полезным, так что на двенадцатый этаж они поднялись, увлеченно беседуя, и сразу же уединились. Пока на кухне происходил осторожный, но энергичный обмен сплетнями, Беттина недоумевала, негодовала и пыталась по мере своих скромных сил утешить хозяина.

Рашанскому мечталось стукнуть незнакомое иностранное жужжалово чем-нибудь тяжелым. По голове. Например, бутылкой виски. После того, как наступит долгожданная тишина, виски можно будет выпить.
Надо только догадаться, куда Катя спрятала эту волшебную жидкость, подаренную - кем-то ведь подаренную, каким-то важным челом в галстуке, из Мобил-Плюса? Из Медиа-Макро? Из ХАРКО?
Он закрыл глаза и занялся визуализацией: вот птички (чайки, что ли?) сидят… на чём-то сидят, типа на горе или на холме, внизу волны, пена… Это коробка. На бутылке тоже птички и текст про завоевателей, который он никогда не дочитывал до конца, потому что Катя торопила его налить. Это же ее любимый, самый мягкий из классических.
То есть был любимый.
Эх, Катя-Катя, где ж ты…

- В дверце перцем, - вдруг ответила Беттина Катиным голосом.

Очнувшись от размышлений, он вылупился на чужую тётку, которая продолжала уже собственным скрипом:

- именно верте именно серцем, что… вы не одни… не один… и именно ваши ближние всегда… никогда…

Поверить ни умом, ни каким-нибудь органом было невозможно, но кое-что проверить следовало немедленно. Раш (rush, Rash!) устремился на кухню. В угловом шкафчике хранились специи. Замирая, он открыл дверку, с изнанки которой криво (сам прибивал) висела специальная полочка для -

Да, именно.

Для перца.

Она стояла там, заваленная по плечи баночками и пакетиками (сычуанский, кайенский, розе, зеленый, белый, горошком, такого помола, сякого помола…).
Прижимая её к груди, Рашанский в изнеможении опустился на стул.

- Мистика, - пробормотал он, - мистика какая-то… Бред…

Бывшая жена не могла это “так” оставить, поэтому тут же заверещала о вреде алкоголя и надо держаться. Раш тоскливо поднялся и двинул обратно в комнату.
Не тут-то было! - Экс-супруга никак не хотела расстаться с ложно понятым экс-супружеским экс-долгом и проследовала за ним.

А Феликс, оставшись один, задумчиво вертел в руках свой микроскопический сотовый аппаратик. В тот момент, когда псих влетел за бутылкой, они с Юлией, закончив деловые переговоры, трепались как раз про мистическое - бесшабашно, неприлично, совершенно не соответствуя ни теме, ни сегодняшним скорбным обстоятельствам.
Обсуждалась судьба мобильников после смерти владельцев. Известно, например, что их нередко кладут в гроб. А можно ли услышать нежные мелодии, прижав ухо к кладбищенской земле? А едят ли их черви или бактерии? На сколько максимум хватает супер-пупер-иридиевых батарей? Работают ли мобилы на дне морском, ну речном хотя бы? А в желудке у сома? А засунутые в анус? А оплавленные огнем?
Скорее всего, конечно, не работают. Но что происходит, если туда позвонить? “Абонент умер”? Но откуда им знать? Скорее всего, “Абонент временно недоступен”, да? Какая жуткая ирония в этом “временно”. Эсэсовка шепотом рассказала страшную историю о том, как одного мужика вот так похоронили с трубкой в руке, а потом его безутешной подруге кто-то стал звонить и сразу - короткие гудки. Она пожаловалась, ей прислали распечатку, а там - номер этого самого мертвого (кто-то то ли ошибся, то ли глупо пошутил, а девка полгода просидела в Кащенке).
Дурацкая беседа, конечно, но теперь Феликс томился недосказанностью: Катиной авиакатастрофы они не касались.

А ведь это было так близко.

И так страшно.

Так сладко.

Впоследствии он никак не мог вспомнить, сознательно ли он решил развлечь себя сам, или случайно, по рассеянности ткнул в “On”.

Anyway, “Моторола” тут же откликнулась привычной нотой.

Семь.

Он снова представил, как это происходило - вспышка и - сколько это длилось секунд, хоть испугаться успели?

Шесть.

- впрочем, Катя наверняка успела надрызгаться бесплатным мартини -

Три.

- и крепко заснуть. Ничего не заметила, счастливая коза.

Ноль.

Интересно, кому достанется такой удобный номер -

Три.

- и скажут ли ему, что произошло с бывшей хозяйкой?

Шесть.

Феликс захотел “не надо”, но палец был решительнее.

Семь.

Пауза.

И -

Дли-и-инный, очень дли-и-и-инный гудок.

В панике он швырнул трубку на стол и застучал по ней ладонью, не попадая на “Off”.

- Что Вы делаете? Вы хотите сломать телефон? - Ученая дама решила не мешать экс-семейным разборкам и перебралась на кухню. - Или вы убиваете какалаку?

Она о тараканах! Идиотка. Но в комнату соваться не хотелось, и Феликсу пришлось делиться мистическим опытом с Беттиной. Оказалось, зря: она ничего не поняла. “Сейчас не время баловаться!”. Тупица.

- Ох, Бетти-Бетти, - сокрушенно покачал он головой, - какая вы… Вы вдумайтесь, что произошло! Приборчик - жив! Хотя он был с ней, в этом аду…

- Вы неаккуратно набирали номер, - парировала невозмутимая.

- Хорошо-о-о, - Феликс начал злиться, - хорошо, попробуем еще раз, при вас, моя недоверчивая фомушка…

- Ваша кто-кто?

Не ответив, он побежал по кнопкам.

- Феликс, не стоит! В таком доме, в такое время хулиганить с телефоном - тактично ли это?

В трубке опять загудело, и Феликс торжествующе протянул ее Беттине. Та послушно приставила занавешенное жидкой волосяной бахромой ушко и вдруг, взвившись и вздрогнув всем телом, отскочила на метр, как будто бы телефон плюнул в нее чем-то вонючим.

- Там кто-то есть! - это было что-то вроде визга шепотом.

Роли поменялись: Бетти тряслась, а Феликс уже всё сообразил и снисходительно улыбался. Рожденная под счастливой звездой Катькина мобила спланировала в мягкое -  в стог сена, например, и тут же попала в руки местных жителей.

- Как это может быть? Это кошмар? Это не может быть, о-о-о-о….

Феликсу очень хотелось подольше помучить недобрую, но та почти рыдала.

- Ну, ну, дружочек, что же вы так расквасились? Сейчас ещё попробуем, всё - платочек есть у вас? - наверняка - дать бумажненький? - разъяснится.

В третий раз ждать пришлось долго. Послышалась какая-то далекая возня и возгласы. Видимо, новый владелец еще не освоился с игрушкой.
Феликс с достоинством выдал свою фирменную терцию “Ал-ло” (ми-до, кажется, так).

- Минуту! - гавкнули на том конце.

Было слышно, как щелкает зажигалка, кто-то затягивается и - п-ффф - выпускает дым. Фоном по-прежнему гудели неразборчивые голоса. “Массовый сенокос, что ли?” - подумал Феликс. “Стоп, ведь…”
Додумать мысль о том, что на улице ноябрь, следовательно, версия со стогом никуда не годится, он не успел.

Пограничник шлепнул Катин паспорт на стойку. Рук не хватало, щурясь от дыма, она огляделась - всё как всегда, никаких скамеек - и пристроилась на спящем транспортере. В сотовом терпеливо, но шумно дышал придурок, видимо, тот же, что звонил и минуту назад, и две. Осмелел, гад. Ну ладно…

- Алё! Говорите, я слушаю вас! И прекратите кидать трубку! Ваш номер фиксируется! Алё!

Феликс очень кстати вспомнил выражение “обмочиться от страха”. Новая опасность придала ему бодрости, и он смог пошевелить окостеневшим языком:

- С вами.. сё… поядке…

Получилось, как у Брежнева из анекдотов.

- Алё, Феликс, это вы, что ли? Вы, да? Очень плохо вас слышно, во-первых… Во-вторых, со мной совершенно ничего ни в каком не в порядке!

Пауза.

- Алё, Фел, вы слышите или нет?

- Что… с ва… ми…

- Да что… - Транспортёр сильно дёрнулся. - Чёрт… Я тут…Чёрт…

Феликс умоляюще посмотрел на славистку, в безумной надежде, что она, может быть, скажет, что это слуховая галлюцинация, но та только мелко дрожала нижней челюстью.

- Короче, я щас позвонила в эсэску, мне знаете что сказали? Что Раша нет и не будет, потому что у него жена погибла! Представляете?

- А… на…

- Алё!

- …самом… деле?

- Что - на самом деле?

-… По… гибла?

Пауза.

- Ваши шутки - идиотские, как всегда. Пока.

Боже, что за день, думала Катя по дороге в сортир. Чего, спрашивается, он звонил? Чего хотел узнать? И что у него с дикцией, он же завязал уже давным-давно? Может, заболел… Урод, в сущности. Домой, спать, и завтра разберемся.

- Она? - шамкнула Бетти, с нервным остервенением расчищая восковой ниткой зубной засор.

- Нееее…. знаю, я не понял, я чуть не умер, она и не она, местами она…

Несмотря на, нельзя не, что невоспитанность этой…

Всё рвалось и путалось в голове у бедного Феликса.

От холодной воды мятое отражение чуть-чуть порозовело, взгляд прояснился. И мозги, видимо, тоже. Угрюмая уборщица смазала гнилой тряпкой ботинки, но Катя не пошевелилась, замерла над заплеванной раковиной, не обращая внимания на струйки, которые струячили прямо в рукава.

У Рашанского ведь две жены. Было.

Феликс медленно повернул локаторы ушей вправо и влево и опять вправо, пытаясь определить, где трещит.
Нашел: на холодильнике за пованивающей кастрюлей стоял разбитый телефон. Похожий на бесстыжую черепаху, потерявшую панцирь, он топорщился проводами, железками и синей изолентой.

- Алё! Алё, Фел, опять вы, я к вам попала? Черт, я не вам совсем звонить собиралась, а домой. Перепутала, простите. И заодно извините насчет прошлого раза, я сразу как-то не догнала, о чем речь. Конечно, погибла. Жалко.

- Жалко, - эхом отозвался Феликс.

- Хорошая была.

- Хорошая.

- В общем, я не знаю, когда я до вас доберусь, в связи с обстоятельствами. Ну ладно, пока, мне Раш срочно нужен. Алё, вы пропадаете куда-то. Фел? Алё?

- Я… позову…, - прошелестел он.

Пауза.

- Кого? - тупо спросила Катя. - Фел, пока, мне…

- Нет! Стойте, вы, не вешайтесь, туда, то есть, домой, я имею, я тут, в виду, у вас!

Пауза.

После этой отважной тирады душа улетела уж не в пятки, а куда-то в большой палец левой ноги и там слабо трепетала. Это не могла быть Катя, но это была Катя, и она только что сама, самолично подтвердила, что умерла. Дома, разволновавшись, Феликс прибегал к эффективнейшему средству - глажке (выводил стрелочки на брючках, плющил воротнички, выращивал стопки салфеток и полотенец). Сейчас такой возможности не было.

- Как это - тут, у нас? Вы у нас дома, что ли? В Кунцеве? Вы - - - у нас?

Можно было бы и повежливей. Но такая новость! Они же еле здоровались. Опять-таки ориентация, а Рашарик - гомофоб, агрессивный. А ведь было недавно кино, там один военный тоже был - гомофоб гомофобом, а потом он соседа… Фу, чушь, не может быть. И вообще, какие гости, когда Раш должен стоять у Юлькиного гроба?

- Что вы там делаете? Где мой муж? Немедленно…

Муж в этот момент покидал санузел, в котором уполовинивал драгоценный вискарь O’Ban. Он почесал давно не мытую голову и решил двинуть на кухню и выгнать собравшихся поганой метлой. Пора.

- Уважаемые… э-э-э… не пора ли…

Но ему тут же стало стыдно.

- … чайку попить? - ах, как бездарно закончилась атака.

Бетти широко-широко улыбнулась и засверкала глазками.

“Спятила, бедная, окончательно, - подумал Феликс меланхолично. - А я?”
Трубка выскользнула из его квелых объятий.

- Катя, - коротко и кротко прокомментировала Беттина, для верности указав пальцем.

Бутылка была наготове, под мышкой, но вместо того, чтобы двумя ударами сразить наповал как иностранного, так и педерастического врага, слабохарактерный Рашанский покорно зажал трубку плечом.

- Пхонто, - произнес он, шаря по подоконнику, там где-то был “Беломор”. - Аллоха, гагацы? Н-н-ну? - Находясь в пьяном замешательстве, Рашанский почему-то подражал Челентано.

- Ты хуй. И сраное уёбище, - ласково поздоровался голос покойной жены.

Через мгновение замызганная кухня взорвалась. “Ка-а-а-тя-а-а” - ревел Раш, по полу прыгали осколки стекла и винтики-шпунтики из окончательно разбитого телефона, Беттина визжала, закатив глаза. Только Феликс молчал: он с горечью разглядывал брызги крови, попавшие на светло-жемчужную водолазку от Noncapisco.

На шум прибежала Юлька. Она совершенно ничего не понимала, но это не мешало ей уверенно и ловко управляться с пострадавшими: иностранная тётка была напоена корвалолом, бывший муж залит йодом.

Только Феликс в её услугах не нуждался и опять в одиночестве сидел на кухне. Вероятно, можно было бы встать и тихо уйти из этой инквизиторской квартирки, но он не мог пошевелиться. Когда раздался очередной звонок, он даже не вздрогнул, только чуть-чуть помечтал, что вдруг это благодарный Клажокин хочет пригласить его на чашечку кофе или на партейку в сквош.

Нет, это был все тот же сволочной фантом, который без лишних церемоний прошипел:

- Какого хуя вы делаете у меня дома и какого хуя вы среди бела дня напоили Рашанского?

Одновременно Катя изо всех сил пыталась улыбнуться таможеннику.

- Я не я, - с готовностью отозвался Феликс. - Я не я по. Ил не я е. Во не я.

Тут, посередине коридора из орущих, пихающихся тел и цветов, до Кати дошло. В таких случаях принято говорить “её прошиб холодный пот”, но клинический антиперспирант за 200 шиллингов - это вам не залупа конская, так что никакого пота не было.

Феликс развязался, вот оно что. И, видимо, угостил Рашанского.

Пикантные подробности - где они встретились, чем вмазались, намерен ли Феликс переспать с ее мужем - были не так уж важны. Гораздо интереснее было понять, куда ей теперь ехать и что делать дальше.

Катя кое-как доковыляла до кафе и там бессильно заплакала в предусмотрительно надетые тёмные очки.

Тем временем в её родной квартирке Юлька покончила с лечением и приступила к допросам. Бессвязные показания внятной картины не составили, но в её арсенале было три слагаемых успеха: пионерский азарт, щучья хватка и записная - нет, книжкой это язык не поворачивался назвать - записной том, талмуд толщиной с Елену Молоховец, в котором, например, на букву “Д” соседствовали телефоны Давида (пометка “эпил.дорог.”), Дудаева, Джуны Давиташвили и е-мейл Джонни Деппа.
Круг профессиональных интересов лауреата национальной премии “Золотой диктофон - 2000″ был чрезвычайно широк.
Порывшись в этом бесценном архиве, Юлька обзвонила пару мест и вскоре вынесла вердикт:

- Это не она.

- Кто же? - слабо спросила Беттина.

- Сучка какая-то. Но мы сейчас узнаем.

Куда ехать? Кате страшно хотелось именно домой, сначала поплавать в ванне с томатной пеной, потом в люлю, но не сразу спать, а сказать “Рашарик, как насчет вискаря?”, и посмотреть на его довольную физиономию. Простые женские радости, блин.
Вместо этого ее ждут два невменяемых болвана со стеклянными глазами, бессмысленные как соевый творог.

Хорошо, если без баб.

Слезы опять закапали в рюмку, в такт звоночку.

- Алё, - прошептала она.

- Кто - вы - такая? - уверенно и чётко произнёсла трагически погибшая Рашанская-первая. - Откуда - у вас - этот - мобильный телефон? Зачем - вы - терроризируете - мою - семью? Вы в курсе, что у нас стряслось большое горе? Вы знакомая Екатерины? Отвечайте.

Катина мысль, поставленная перед той же загадкой, что и мозги собравшихся в её квартире, двигалась совершенно в ином направлении: никакая мистика и никакие козни посторонних в расчет не принимались.

“Может, белка?”

Трубка зловеще подмигнула красным.

- Отвечайте, я все равно узнаю! - Юлька звенела негодованием. - Как - вас - зовут, ну?

Первая, самокритичная версия насчет острого алкогольного галлюциноза была тут же отметена. К чему такие оригинальности? Всё проще и скучнее. - Бардак.

Пятиминутка философии: что такое наш мир? Вот что - одни раздолбаи яростно долбят других раздолбаев.

Маленькое дополнение можно?

При этом кто-то что-то всё время путает.

Суммируя вышесказанное, вспомним классика: “Всё смешалось в доме Еблонских”.

- Ты что, жива, что ли? - наконец произнесла Катя. - Алё?

Теперь молчала ошеломленная журналистка.

“Гипноз? По телефону?”

Её пальцы тут же начали листать тетрадку - на букву “К” там имелись Кашпировский, Кио и Копперфильд.

Но надо было что-то отвечать, и она брякнула:

- А ты?

- Уже не знаю, - Катя допила водку.

- Ты где?

Не хотелось вдаваться в подробности: ревнивая Змеюлька и так на каждом углу трещала, что Рашанский с новой женой спился, опустился, исписался.

- В сумасшедшем доме, видимо, - уклончиво сказала Катя.

- В каком? - это прозвучало как-то грубо, и Юлька тут же поправилась, но не очень удачно, - в какой стране?

- Пи, - в разговор вмешалась “Нокия”. - Пи-пи. Пи-пи-пи. Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи…

И отрубилась.

… А ведь Раш её предупреждал!

“Общеизвестно, - поучал он, - что сотовые - это удлинители пениса. Но не все знают, что это касается только маленьких, навороченных моделей!” (на одну из которых он и призывал Катю раскошелиться). - “Большие и тяжелые агрегаты действуют ровно наоборот: пенис укорачивают. То есть, чем дешевле телефон, тем короче пенис”.
“Мой клитор совершенно нормальной длины”, - защищалась Катя, но муж обозвал её дурой и велел почитать Фрейда про внутренний фаллос.

Она не послушалась его… но теперь ей всё это было глубоко по фаллосу, хоть внутреннему, хоть наружному. Сам собой выкристаллизовался единственно верный и, следовательно, всесильный план: ехать домой, а гадов оттуда выдавить. При сопротивлении побить шваброй.

Представив себе, с каким приятным стуком палка обрушится на Феликсову башку, Катя немного воспряла духом и поспешила к такси.

И еще она подумала: не исключено, что у Рашанского есть и третья жена. То есть, была.

Что же до первой жены Катиного мужа, то она в этот момент находилась в состоянии полного замешательства, снова и снова набирая номер медленными, предельно аккуратными тыками. Собравшиеся ждали объяснений молча, в тревожной тишине.

Юльке не без оснований казалось, что таинственное исчезновение телефонного призрака они воспримут как полный провал переговорной миссии.

Устав от этого бессмысленного занятия, она нажала на “Off”.

Начал Раш, немногословно, но напористо:

- Ну?

- Э-э-э-э… понимаешь, - Юлька никак не находила подходящей формулировки, - я даже не знаю, что…

- С кем ты говохила? - перебил он.

- Это не она.

- А кто? Ты говохила “ты”, значит, ты знала, с кем говохишь?

Почему он не ходит к логопеду? Она машинально открыла букву “Л”.

- Ты только не нервничай.

- Я не нехвничаю. Кто это?

- Понимаешь, мне только на секунду показалось, что это… она, но…

- Почему ты не спхосила, кто?

- Ты успокойся.

- Ты меня не учи. Я совехшенно спокоен. Почему ты не спхосила?

- Понимаешь, - Юлька в растерянности потерла юбку на коленках, - я не успела.

- Ты спхашивала - где.

- Да, но…

- Что тебе сказали?

Повисла пауза.

- Что - тебе сказали? - ни с того ни с сего Раш схватил ее за подбородок.

Какой неприятный, да что же это!..

- Ничего, - она попробовала вывернуться, но неудачно.

- Не вхи! Говохи по-хохошему!

- Отстань от меня, кретин! - вышла из себя Юлька, изо всех сил пытаясь освободить свою нежную мордочку. - Ничего не сказали! Отпусти сейчас же! Сказали - в сумасшедшем доме! Доволен?

Рашанский побелел и сжал ее еще сильнее:

- Ах, ты… Ты говохила с ней… или не с ней, но с её тхубкой, и ты мало того, что нифига не выяснила, ты еще довела её… или её тхубку до полного… до полной отключки! Ты это назло? Ты… - он сосредоточился на терминологии, - вхедная дхянь!

Снести такое косноязычное оскорбление, да еще от бывшего мужа, на которого она угрохала сегодня столько времени, было невозможно. Юлька со всей силы лягнула нахала по коленке, вырвалась, подбежала к двери и полным яда голосом отчеканила:

- Только такой скуперфильд, как ты, мог отправить жену “Аэрофлотом”…

Зрителей эта отвратительная сцена ничуть не смутила: они не только не делали никаких попыток вмешаться и пристыдить обоих, но даже как будто наслаждались происходящим. Когда Рашанский двумя пальцами, словно ужа, взял Юлькин заветный справочник и нетвердыми шагами пошел к заиндевевшему окну, никто не шелохнулся.
В полной тишине послышался треск отдираемой замазки, в комнату весело впорхнул свежий морозец. Ему навстречу понеслась тетрадка, распростершая два потрепанных крыла. Феликс проводил её открытым ртом, Раш - кривой ухмылкой, Беттина - удивленно поднятыми сивыми бровками.

- Ха-а, - сипела Юлька, сползая на пол, - ха-ап, ха-ап…

- Может быть, вы пьёте то, что я пила? - повернувшись, участливо спросила Бетти.

Имелся в виду корвалол.

Надо было, не медля не секунды, бежать вниз, но воздуха не хватало и глаза закатывались. Еще секунда - и Юлька упала бы в самый настоящий обморок, когда бы не Рашанский. Грубо тряхнув ее за плечи, он гаркнул:

- Достала уже своими симуляциями!

От такой нечеловеческой наглости сознание моментально вернулось, и не одно: с космической быстротой внутри вскипела термоядерная ярость.

Сделав глубокий йоговский вдох, Юлька прицелилась, отвесила бывшему мужу три роскошные пощечины (его реакция ничуть не улучшилась со времени развода) и завизжала.
Если бы оконное стекло уже не было раненым и перевязанным скотчем, оно непременно бы лопнуло.

Через две минуты армия спасения, на ходу напяливая одежду, уже мчалась вниз (лифт почему-то не работал).

Пострадавшая осталась руководить поисками сверху.

- Правей! Под тем кустом! Не под тем, а под правым! - надрывалась она, лежа брюхом на подоконнике.

- Там колючки! - доносилось снизу.

- Значит, пусть лезет этот козёл!

Полностью раскаявшийся Рашанский царапался и ломал ветки, но безрезультатно. Тетрадки нигде не было. Не решаясь доложить об этом лично, он дважды отправлял с этим известием Феликса, и дважды запыхавшийся посол приносил ответные угрозы выпрыгнуть из окна.

Все закоченели, особенно Бетти в своем этническом тулупчике.

Надо было на что-то решаться.

Командир взглянул на гопоту, покидавшую песочницу, перевел взгляд на небо, в котором где-то между хилыми звездульками болталась любимая душа, и подумал, что всё в жизни складывается как-то не так. Но сегодня - это просто пи…
- … вка бы, а? - мягко приказал он своим солдатам. Во рту давно уже не было ни капли. Пусть себе заодно и согреются.

Пара покорных снулых фигурок тут же засеменила к дороге, а сам он, стрельнув у тинейджеров две пачки (получалось по сигарете на пролет, даже больше) потащился домой.

Рашанский надеялся на то, что пиво догонит его этаже на пятом и поспособствует рождению плана; но напрасно.
Оживленные беседы у киосков, шорох шин, свет фонарей - всё это подействовало на зомбированных деятелей искусства как антидот. Чем ближе они подходили к улице, тем дальше в прошлом оставалось крышесшибающее шоу, жертвой которого пали, в частности, их отношения. Забыв про поручение, обледенелые Феликс и Беттина - Кай и Герда - молча поймали по машине и, не попрощавшись (как-то неловко было), разъехались.

Меж тем к подъезду подкатила редакционная $$-тачка с Ивановым внутри. Самому младшему корреспонденту было поручено на общественные деньги организовать венок. Однако он, поразмыслив, ограничился тремя чахлыми гвоздичками, а на оставшуюся наличность приобрел то, в чем, как он справедливо полагал, его друг остро нуждался.

Раш об этом, к сожалению, ничего не знал. Поэтому он докурил всё, что курилось, и вошел в квартиру с твердым намерением импровизировать.

Вдохновение пришло к нему с неожиданнной стороны. Полюбовавшись на торчащий в окне туго обтянутый зад, он вдруг со всего маху треснул по нему ладонью и, не давая Юльке опомниться, сгреб ее в охапку и плюхнулся в кресло. Дунув ей в ухо, он пообещал: “Я отдам тебе все свои книжки, тетрадки и органайзеры, только не плачь!”
Та как раз именно и заплакала, горько-горько, находя всё новые и новые образные причитания (”Я теперь как пианист без пальцев… как махта без ячты… как бутер без икры…”).
Вспоминая что-то эксклюзивное, Юлька подвывала:

- А Бородин!.. У-у-у-у…

- Есть, есть у меня Бородин.

- А Свиблова!

- Найдем и Свиблово, - успокаивал Рашанский, хотя и не понимал, зачем Юльке телефон метростанции.

Со злости Иванов попинал дохлый лифт ногами, но делать было нечего: обнимая ящик, он полез наверх.
Через две ступеньки стало ясно, что без стимуляции не обойтись. Товарищ его не осудит.
На девятом этаже бутылка кончилась, на десятом пришлось угостить малолеток, которые в благодарность дотащили самого Иванова и его полегчавшую ношу до пункта назначения.

А ведь могли и весь ящик спиздить! Все-таки хорошая у нас молодежь.

- Валя?

- Есть Валя.

- Таня?

- У Пипина возьмем. Он хвастался, что её два раза ёб, вот пусть отвечает за базар.

- Слуцкер?

В прихожей раздалось характерное звяканье.

- Кто такой?

- Кто такая. Это что шумит?

- Это наши кролики пива принесли. Поищем твою Суцкер.

Иванов порадовался своей сообразительности: его приятель явно не нуждался в венке. Пожалуй, даже гвоздики были лишними.

- Ты еще зачем тут? - испуганно спросила Юлька, сползая с Рашанских колен.

- Я тут это, - отрапортовал покачивающийся коллега, - принес это…

В комнату въехал ящик. Рашанский оживился, но…

- Нетушки, - капризно сказала Юлька, - херушки. Ты сначала покажи, что обещал.

Иванов покраснел.

- Где - твои - записные - книжки?

Рашанский открыл рот.

- Если ты сейчас скажешь, что на работе, мы немедленно поедем на работу.

Рашанский закрыл рот.

Сопротивляться было бесполезно и он, с вожделением взглянув на ящик, велел Иванову заняться на кухне закуской, а сам, как фокусник, начал извлекать из рюкзака блокноты, тетрадки, ежедневники, записные книжки, визитные карточки.
Самое ценное было записано на фантиках от жвачки.

Из закуски был только камамбер, при взгляде на который Иванов окончательно утвердился в намерении проблеваться. Но сначала еще немножко выпить. Или наоборот, сначала - ?..

В прихожей опять зашумело. Катя поднималась долго - считала ступеньки, пролеты, этажи, сбивалась, курила, снова считала, вступала в кошачье дерьмо, материлась и опять тащилась наверх. Она стучала в мертвый лифт, переводила дух, выбивалась из сил, но ползла и ползла, волоча за собой баул.
“Мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус”, доносилось откуда-то “Русское радио”. А маммилярию не стоило в сентябре пересаживать.

Было удивительно тихо, только в комнате происходила какая-то размеренная, монотонная диктовка. Осторожно заглянув туда, она увидела мужа, невредимую Юльку и кучу бумажек.

Работаете, значит. Ладно, не буду мешать.

На кухне сидел вовсе не Феликс, об которого ей мечталось сломать швабру, а Иванов. Устроили филиал эсэс, трудоголики сраные… Изучая водочную этикетку, Иванов интенсивно икал.

- Сидишь, тестикулы греешь, - вежливо поприветствовала его Катя, симпатизировавшая самому младшему.

Невоспитанный Иванов ответил бурными рвотными спазмами. В этом деле он был профессионал, поэтому успел прицельно направить поток в окно. Катя досадливо отвернулась. У неё были дела поважней.

Ё-моё… Томатная пена кончилась. Раш брился ей, что ли? Мля…ну фиг с ней, помоемся фиговой пеной…

Изможденное тело сбросило кожуру на пол, нырнуло, обожглось, привыкло, вытянулось. Оно вот, я типа сделала это, ото ж, это и есть, бессмысленно - да я и есть бессмысленна, не знаю, для чего я, никто не знает, для чего… Чистый, ничем не осложненный кайф. Пю-ре. Думать дальше невозможно - лень - жарко - а вот радио есть же. Типа даже стихи. Чтоб в блаженстве не заснуть, включим радио чуть-чуть.

…борту находились двенадцать членов экипажа и двести…

В дверь заколотили.
Драсте. Ё-моё, вот досада! Сволочь. Как встретить - так нет, зато из ванны выковырять - это пожалста.

… сообщил о неисправности системы аварийного…

А сам с Юлькой мерзкой сидел.
Про третью жену я тебя еще спрошу - не забуду - спрошу, не отвертишься.

…месте катастрофы весь день продолжались спасательные…

Все-е-е, как вы мне надоели. Построились на подоконнике и проследовали на хуй.

…неисправность механизма или ошибка пилотов полностью…

Иванов клялся, что она, Юлька рыдала, что не она, а - “бандиты и гипноз”.

…сведениям ИТАР-ТАСС, черный ящик по состоянию на…

Рашанский бился и бился плечом, он хотел увидеть сам.

…затруднялись сильным западным ветром, достигавшим порой…

Я что, падаю? - Нет, я же сижу! - Нет, я в самом деле падаю! - Неужели голова так кружится? Всё, пиздец, я больше не пью!

…чрезвычайным ситуациям, шансы выжить равнялись практически…

По крайней мере, завтра точно не пью. Устрою, так сказать, встряску организму.

“… часа по московскому времени спасательные работы прекращены”

На Катю медленно клонилась дверь.

Эпилог

Тетрадка нашлась на следующее утро: она лежала на козырьке подъезда, размокая в блевотине.

Краткий польско-русский словарь

курва - женщина лёгкого поведения (жарг.).
простопадла слонина - перпендикулярное сало (жарг.).