Надежда Моисеева
Дело о наследстве
- Почему? - в десятый раз повторила тетушка. - Растили-то вас одинаково, такие славные были детки… Помнишь, как ты Маришкин компот выпил, а она…
- Помню, помню, - отозвался Антон, стараясь не показывать раздражения. Ему уже страшно надоели теткины причитания по поводу беспутной дочери. А родители перед отъездом советовали поговорить с теткой “как психиатр с пациентом”, хи-хи! За два часа он так и не сумел начать неприятный разговор о разделе дедушкиной дачи. И вообще: он только на третьем курсе, какой из него…
- Психиатр!
Антон вздрогнул.
- Ты же будущий психиатр! - всполошилась тетушка.
- Ох, да ну что… - Антон осекся, заметив, что Нина Петровна собирается заплакать.
- Одна же ведь я с ней… Вчера опять… - она всхлипнула - вином пахло… Шестнадцать лет всего, глупая еще! Пропадет ведь…
Тетушка достала из кармана халата мужской носовой платок в унылую коричневую клетку, шумно высморкалась и продолжала льстиво:
- Антосик, ты же отличник, умничка всегда был, ну что тебе стоит? Тебя твоя старенькая тетя Нина просит, умоляет на коленях - поговори с Маринкой!
- Да о чем?! - Антон не знал, как реагировать на эти причитания.
- Чтоб вина не пила! - выпалила тетка. - Пусть что хочет делает: курит, красится, дискотеки эти - пусть. Только чтоб не пила! Отец-то ее ведь… от водки…
Она снова всхлипнула. Антон зажмурился. Ему на мгновение показалось, что это все уже было, давно, в каком-то смутном сне… :”Дежа вю”, вот как это называется…
- Дайте подумать, теть Нин.
Он снял очки и потер глаза.
- Думай, думай, мой золотой, я тебе чайку сейчас еще, - тетка ушлепала на кухню.
По спине Антона пробежала дрожь: он внезапно понял, что будет дальше. Он ничего не боялся.
* * *
Хлопнула входная дверь. Антон нашарил тапочки, но не поднялся с дивана.
- Кузе-е-ен прибыл, - сквозь зубы процедило желтоволосое существо и плюхнулось в кресло, водрузив ноги в блестящих платформах на стол перед Антоновым носом.
- Учить будешь? Давай-давай, ты ж у нас ученый… - существо фыркнуло и закурило длинную вонючую сигарету.
- Ты чего такая? Мать встретила? - догадался Антон.
Колечко дыма отправилось под потолок.
- Из говна печеный… Говорят, кодировать меня будешь? Начинай, а то… - Марина с хрустом потянулась, - ждут меня кое-где!
- Дура ты была, дура и осталась, миролюбиво проворчал Антон. - Я-то мечтал - посидим с сестренкой, поболтаем, вина купил, теть Нину услал специально… А ты вон какая коряга. Ну иди куда собиралась.
- А какого?
- Что “какого”?
- Какого вина? Я портвейн не пью, например! Только если “Массандру” по полтиннику! - гордо заявила юная родственница.
- Ох, - вздохнул Антон и улыбнулся. - Тебе понравится. Ладно, пошли.
В дальней комнатке было темно и прохладно.
- Зачем ставни закрыл? - удивилась Маринка.
- А свечи? - Антон чиркнул зажигалкой. - Люблю, знаешь ли, чтобы все было красиво.
- Вау… - непутевая особа с открытым ртом уставилась на “Мартини-бьянко”. - Да… не ожидала от тебя!
- Тебе с тоником или с соком? - деловито осведомился будущий психиатр.
Через час он уже знал, что слушать Майкла Джексона - западло, а “Спайс гёлз” - нет; что у лесбиянок растут волосы на спине; что “Вискас” делают из опилок, поэтому если им закусывать, то будет аппендицит, а у кошек аппендицита не бывает.
- Много воды зачем? - отвлеклась Маринка, заметив, что ее стакан в очередной раз доливается газировкой. - Мартини экономишь?
- Так надо, - назидательно сказал Антон. - Так вкуснее и красивей, с пузырьками.
- Много ты понимаешь, - хихикнула девчонка и отхлебнула “коктель”, отведя в сторону мизинец для изящества. - “Красивей!” Ты, Антошка, извини, но тютя ты очкастый, хоть и москвич. Вон иди к рынку прогуляйся, а там в кафе “Космос” зайди, тогда узнаешь, как надо.
- Ты о чем? - спросил Антон, хотя уже понял, о чем. Маринке не терпелось высказаться по поводу его скромной внешности.
- Мани-то у тебя есть, - она бросила быстрый взгляд на бутылку, - а…
Эстетические воззрения маленькой шлюшки, сформировавшиеся при общении с пэтэушниками и мелкими бандитами, Антона не очень интересовали. Куда важнее было наблюдать за ее движениями: нога на ногу, потом коленки к подбородку, вот спинка выгнулась, вот опять сгорбилась… Его план начинал работать.
- …Ну или Версаче. - Маринке надоело ерзать, она зевнула, посмотрела на часы. - А, ладно, раз ты такой прикольный мужик оказался, не пойду никуда! Щас только позвоню.
Она подошла к двери, покачивая упругими полными бедрами, запрятанными в узкий комбинезон. Такой наряд как нельзя лучше подходил для Антоновых целей. Он представил себе, как…
- Что за черт? - она недоуменно обернулась. - Дверь не открывается почему-то.
- А я ее запер, - пробормотал Антон.
- Что-о-о? Зачем это?
- А я подумал, ну нафиг тебе ходить куда-то там. Сиди тут, пей, расслабляйся. Зачем отвлекаться-то? Мне с тобой так интересно, Марин, - он постарался, чтобы это прозвучало не слишком фальшиво, - не уходи.
- Да я на секунду, Антош!
- Вон же телефон на полке. Звони отсюда. Я розетку утром починил.
Такой предусмотрительности Маринка явно не ожидала. Разговор с невидимым кавалером (а может, это была подружка) был коротким: “Не-е-е… Не могу… Родственники тут… Родственники, говорю, приехали!.. Потом скажу… Пока…” Антон тем временем налил еще, с удовлетворением отметив, что девчонка уже высосала почти полтора литра тоника. Приближалась развязка. Марина вернулась к столу, отпила еще немного.
- Слушай, а вот в часах ты понимаешь что-нибудь? - быстро спросил Антон.
- В часах? Ну… да… “Лонгинес” там, “Ролекс”… - ей было явно не по себе.
- Ну расскажи подробней, я же тютя полный, ты сама сказала!
Было очевидно, что ее терпение на исходе. Она решилась:
- Ладно, Антош, я с тобой посижу еще, только мне правда надо выйти на секундочку. Буквально на одну секундочку. Открой, пожалуйста.
- А зачем? - поинтересовался Антон.
- Ну как зачем? Ну надо мне, - смутилась Марина.
- Ну что тебе надо?
- Как что? Антош, ну кончай, а? Говорю же - надо. Открывай давай.
- А я вот не открою, пока не скажешь, зачем.
Маринка села на кресло, снова вскочила.
- Че ты такой вредный? Сам знаешь прекрасно! Ну хватит, открывай.
Она подбежала к двери и стала дергать ручку, непонятно на что рассчитывая. Вернулась к столу и скороговоркой произнесла, кривя рот:
- Ну в туалет мне надо по-маленькому! Доволен?
- Ах, в туале-е-ет! По-ма-а-аленькому! - протянул Антон. - Не пущу.
- Чего? - Бедняга ничего не понимала.
- Не пущу тебя в туалет.
- Как? Как так?
- Не пущу.
- Почему?
- Потому что я обещал тете Нине, что отучу тебя пить.
- Чего-чего?
- Того самого.
- Ты что, дурак? Идиот сумасшедший? Пусти сейчас же! Антон! Пусти! Антоша! Открой дверь! Ну пожалуйста! Ну миленький! Ну открой! Антош, я больше не могу! Ну хватит! Я дверь сломаю! Антон, ну где ключ! Дурак! Ненормальный! Открой, я же сейчас умру! Антон, я умру сейчас! Тебе все равно, что ли? Я соседей позову! Открывай, дурак! Антон!
Тут Маринка замолчала с неподдельным удивлением: слова кончились, но не произвели совершенно никакого эффекта.
- Видишь ли, моя дорогая, - он подошел к двери и включил свет. Маринка была вся красная и растрепанная. - Дело в том, что я пообещал Нине Петровне, что отучу тебя пить спиртное. И я это сделаю. А уж умрешь ты при этом или нет - твои проблемы. Я тетке на этот счет ничего не гарантировал.
- Да ты что?! - взорвалась она. - При чем тут… Ты же сам купил! Ты что, ты убийца! Ты что, хочешь, чтобы я умерла? Я лопну сейчас, это точно! При чем тут вино!
Антон засмеялся, подошел к столу и задул свечи.
- Вот ты смешная какая, Маринка. Ну кто же от этого умирает? Такого не бывает, говорю тебе как врач.
- Ты садист, а не врач! - На ее глазах появились слезы. - Антон, хватит придуриваться, открой, очень тебя прошу, мне нужно в туалет срочно! Я умираю!
- Еще раз говорю, от этого еще никто не умер. Знаешь, что от этого бывает?
- Открой!
- Когда ты действительно не сможешь больше терпеть, ты описаешься. Или, как у вас тут говорят, “описяешься”.
От возмущения она попятилась к двери. Щеки ее полыхали.
- Ты… ты… я матери скажу! Я Вовке Косому скажу, он тебе начистит ебальник!
- Фу, какие грубости, - поморщился Антон. - Скажи, конечно, я что, против? “Дорогая мамочка, дорогой Вова, простите меня пожалуйста: я опять выпила и из-за этого описалась!”
- Антон! - она заплакала. - Ну зачем ты? Зачем ты меня мучаешь? Антош, открой, я тебя очень-очень прошу! Не мучай меня, ну пожалуйста!
- А зачем ты мать мучаешь?
- Да я совсем чуть-чуть выпила вчера, Антош! Она придирается ко мне! Открой, ну открой же!
- Ах, придирается? Ну тогда терпи.
- Ой, Антош, ну пусти! Ладно, я больше никогда не буду пить! Никогда-никогда! Клянусь!
- Честное слово?
- Ага, Антош, открой поскорее!
“Сколько еще она может терпеть? Минут пять или меньше?” - размышлял Антон. Вслух он произнес:
- Марин, успокойся. Послушай меня.
- Я не могу больше!
- Я сказал, послушай меня! - прикрикнул он. - Я тебя очень люблю, Марин. И тетю Нину очень люблю. Я очень хочу, чтобы вам обеим было хорошо. Я не собираюсь читать тебе лекцию о вреде алкоголя, это бесполезно: ты уже большая, сама все прекрасно знаешь.
- Открой!
- Не перебивай, дура, а то хуже будет, - жестко отрезал Антон и продолжал: - Но я могу сделать так, что ты сама, - он сделал паузу, - сама поймешь, что пить нельзя. И мать расстраивать нельзя.
- Антош, я уже все поняла, открой!
- Ты еще не до конца поняла, Марин. Вот ты только что выпила - в последний раз, надеюсь. А сейчас ты пописаешь в штаны. Обольешь свой изящный комбинезончик…
- Антон, ты что! - прошептала она с ужасом.
-…Описаешься, как маленькая девочка. А я сфотографирую.
Он кивнул на фотоаппарат, лежащий на верхней полке. Маринке до него было не дотянуться.
- И твое лицо сфотографирую, и лужу на полу, и мокрые штанишки. Потом сделаю фотографии - один экземпляр тебе, чтобы ты на досуге вспоминала…
- Не надо! - Она плакала.
-… А другой у себя оставлю. Чтобы было что показать и Вовке - как его? - Кривому, и в колледже твоем повесить на всеобщее обозрение.
- У-у-у-у-у, - тихонько подвывала она, переминаясь с ноги на ногу из последних сил.
“Готова, - подумал Антон, - пора”. Он подошел к стеллажу и достал фотоаппарат.
- Давай, моя хорошая.
Он подошел к ней, нежно поцеловал ее мокрую щеку и взял за руку. Она дернулась, но сопротивляться уже не могла. Антон подвел ее к большому зеркалу.
- Вот так, моя сладкая… Раздвинь ножки… Пошире… Одну руку давай вот сюда, чтобы почувствовала тоже… Смотри, смотри на себя… Давай-ка, моя маленькая девочка, сделаем пи-пи и все пройдет…
Маринка широко раскрытыми глазами смотрела на себя. Тяжесть внизу была нестерпимой.
- Сначала открой краник на чуть-чуть… Делай что говорю…
Он слегка нажал ей на живот.
- Ай, - вскрикнула Марина, но было уже поздно. На комбинезоне появилось небольшое темное пятно.
- Ну что, будешь еще пить?
- Не буду, - прошептала она.
- Тогда еще чуть-чуть.
Она закрыла глаза, не в силах смотреть на свой позор. Пятно стало больше, но зато дышать стало легче, более того, ей даже стало немного приятно, как будто бы ее кто-то там погладил. Антон щелкнул фотоаппаратом. От неожиданности она вздрогнула, и моча, уже не подчиняясь ее воле, стала выплескиваться небольшими порциями, и каждый раз она все сильнее испытывала это странное удовольствие. Она не обращала внимания на мокрые ноги, на лужу, на вспышку, ей только хотелось продлить удивительные судорожные сокращения.
- Ах… - выдохнула она. - Все…
- Ты поняла? Марин, ты поняла? - Антон тряхнул ее за плечи и требовательно заглянул ей в лицо.
- Да…
- Все поняла?
- Кажется, да…
Она уткнулась ему в подмышку и от солоноватого мужского запаха ей стало опять горячо и сладко внизу…
- Ну ты же хорошая девочка… Хорошая, умная девочка…
Антон гладил ее по голове. Первая часть мероприятия прошла блестяще, пора двигаться дальше.
- Раз ты все поняла, тогда сама попроси…
- Попросить? - эхом прошелестела Маринка.
- Попроси… сделать тебе… ну что делают маленьким девочкам, когда они писают в штанишки?
У Маринки сбилось дыхание. Она тут же вспомнила: давным-давно, когда с ее соседкой случалась “авария”, Маринка бежала к ее отцу с криком “А ваша Люська опять в штаны надула!”, а потом наблюдала в щелку в заборе экзекуцию. Особенно ей нравилось подглядывать, как потом Люська, думая, что никто не видит, запускала руки в трусики и терла свою попку. “Что, наказали тебя?” - спрашивала Марина с издевкой. Люська смущалась и убегала со двора на улицу, а Марина бежала за ней и кричала: “Тебя отшлепали? Или ремнем выпороли, а? У тебя попа болит?” На улице были мальчишки, которые встречали беззащитную Люську гоготом. Однажды они ее поймали, затащили за гаражи и с криками “Дай красную жопу посмотреть!”, стянули с нее шортики. Люська боялась звать на помощь родителей, потому что уходить со двора ей было строжайше запрещено. Маринка спряталась за дровами и смотрела, как мальчишки, нагнув Люську до земли, тискают ее полыхающую задницу. Потом они раздвинули ей ноги и стали лазить руками в ее нежную письку - Марина тогда совершенно не понимала, зачем они это делают, но, повинуясь доселе неведомому чувству, уселась верхом на слегка выступающее из общей кучи полено. Ее письке было при этом больно, горячо и сладко. С замиранием сердца она представляла себе, как сейчас тоже “напустит в штаны”, и как мама позовет Люськиного папу… В последний момент она удержалась, и от этого ей стало казаться, что писька раскалилась, как огонь. Марина стала ерзать по полену, чуть-чуть напрягая мочевой пузырь, и снова расслабляя.
Новые ощущения оказались такими приятными, что потом она забавлялась ежедневно, устраиваясь то на спинке кровати, то на ручке кресла. Каждый раз при этом она представляла себе, как строгий голос говорит: “Ты опять обоссалась, паршивка! А ну-ка снимай трусы и ложись на диван попой вверх!”
Эти воспоминания пронеслись в ее голове за считанные секунды, тем временем рука Антона гладила ее по спине, опускаясь все ниже и ниже. “Господи! Неужели сорвется!” думал он в панике.
- Что надо попросить, Марин? - тихо спросил он, и, не выдержав напряжения, легонько шлепнул ее по заду. Она шумно втянула ноздрями воздух и зашептала в Антоново ухо:
- Отшлепай меня, только по-настоящему, очень тебя прошу, Антош, отшлепай поскорее!
Такого быстрого успеха он не ожидал, но вида не подал, сказав решительно:
- Молодец. Спускай комбинезон и трусы до колен.
Он отошел к двери и оттуда разглядывал ее приготовления. Придерживая одежду руками, Марина в раскоряку подошла к дивану и вопросительно оглянулась на Антона:
- Как мне лечь?
- Попой кверху, - усмехнулся он. - Подушку подложи под живот, чтоб еще выше было.
Мокрая девичья задница, пышно оттопырившаяся в потолок, вызвала такую революцию в Антоновых брюках, что некоторое время он размышлял, не стоит ли и ему раздеться. Но чувство долга возобладало, он вздохнул и спросил:
- Сколько тебе всыпать?
- Сколько надо, - тихо ответила Марина.
- Ну, посмотрим, - неопределенно сказал он, подходя к роскошным ягодицам. “Зря я ее на колени не положил”, - подумал он, - “впрочем, и так хорошо”.
Размах - звонкий шлепок.
Маринина попка несколько раз сжалась.
Еще шлепок. А ну-ка, теперь посильнее - р-р-раз!
- Ой! - пискнула Марина и дернулась.
- Ну что, будешь еще пить?
- Ай! Нет!
- А тетю Нину слушаться?
- Ой! Буду!
- А в штанишки будешь еще писать?
От этих слов жар, пышущий на ее ягодицах, быстро-быстро побежал между ног и завертелся пламенем на пуговице клитора.
- Н-н-н-е бу-у-у-ду! М-м-м…
Антон шлепал ее все сильнее и сильнее, задавая глупые вопросы - будет ли Маринка мыть посуду, стирать свои испачканные трусики, хорошо учиться. Маринка мычала, ойкала, ахала и елозила по дивану, все более и более распаляясь от ударов. Устав, Антон решил сделать перерыв. Раскрасневшиеся половинки, не дождавшись очередного шлепка, зашлись в судорогах, как будто их ударило током.
- Ну? Ну же? Ну еще? - она вскинула всклокоченную голову, поразив Антона диким сочетанием страха, боли и похоти в блестевших глазах.
- Сейчас будет еще.
Он снял ремень.
- Х-а-а-и-и-и-а-и-и-и-и! - Такого она явно не ожидала. Из глаз брызнули слезы, ножки забили дробь по дивану. Но левая рука не перестала теребить набухшую письку, а, наоборот, задвигалась быстрее.
- Получишь еще четыре.
- О-о-о-о-и-и-и-и-а-а-а! - У нее перехватило дыхание. Вторая полоса на заднице, казалось, была сделана раскаленным лезвием, а не мягким кожаным ремешком.
- Ты все поняла, Марин? Повторять не придется?
- Х-х-х-и-и-и-и-у-у-у-у! - В глазах у нее потемнело.
- Какая у тебя попа красная, Марин! Сейчас сделаем еще ярче!
- А-а-а-а! А-а-а-а! А-а-а-антон! - Пульсирующие багровые следы задавали ритм ее руке - теперь она терла, щипала и месила раскаленную плоть, как тесто.
- Ну и последний.
Он помедлил, размахнулся и хлестнул ее чуть сбоку, по самой складочке.
- Х-х-х-х-х-а-х-х-х, захрипела Марина, захлебываясь слезами, - а-а-а-а-х-х-х-х…
- Все, все, Марин, все, - забормотал Антон. Экзекуция закончилась, его план реализовался самым блестящим образом, но что делать теперь? Об этом он как-то не подумал. Больше всего ему сейчас хотелось… но она же сестра его, хоть и двоюродная. Нельзя. Нельзя. Нель…
- Можно… - услышал Антон охрипший голос и невольно провел рукой по напряженной ширинке, - можно, ты меня погладишь… там… чуть-чуть… А то очень больно…
Кончиками пальцев он осторожно дотронулся до настрадавшейся попки. От его прикосновения она снова стала судорожно сжиматься и разжиматься. Он испугался и отпрянул, но Марина выпятила зад и зашептала:
- Еще потрогай, еще, ну пожалуйста!
“Больше не могу, лопну, лопну, ЛОПНУ!!!” - плохо себя контролируя, Антон прижал ладони к рубиновым полушариям. Ощущение было настолько сильным и искристым, что он закрыл глаза…
…а когда открыл, оказалось, что он сидит верхом на Маринкиной пояснице, “опухоль”, так беспокоившая его все это время, обрела свободу, по ней ездит вниз и вверх левая рука, а правая…
- И-и-и-еще-о-о-о! О-о-о-о!
…а правая блуждает по ложбинке между багровыми, дрожащими, настеганными половинками этой глупой девчонки, то и дело спотыкаясь о маленькую…
- Ну туда, туда засунь! А-а-а-а!
…дырочку, которая охотно…
- Да-а-а-а!
…даже очень охотно пропускает в себя Антонов палец…
- Да-а-а-а!
… и даже два пальца…
- И-и-и-и-а-а-а-а! Ну! Ну! Ну!
… и даже три пальца…
- Да! Да! Да! Да! Да!
… и чем быстрее шерудить в Маринкиной попке…
- И-и-и-еще-о-о-о! Дава-а-а-ай!
… тем сильнее наливается вишневым соком…
- А-а-ай!
…его толстый…
- И-и-и-и!
…его горячий…
- О-о-о-а-а-а!
…его воспаленный…
- Сунь глу-у-у-убже!
… его…- но тут было уже слишком поздно подбирать эпитет - а-а-а-а-а-и-и-и-и-во-о-о-о-о-от оно, вот, вот, во-о-о-о-о-от….
Все.
* * *
Антон проснулся не от нещадного утреннего солнца, а от какофонических звуков, доносившихся со всех сторон: во дворе кудахтали куры, где-то тарахтела машина, а из кухни доносился бубнеж телевизора, на фоне которого звучали взволнованные женские голоса. Один из них был тетушкин. Антон прислушался и довольно заулыбался: тетушка расписывала перед соседками его “магические” способности. Накануне Антон, изможденный “гипнозом”, сразу же после “сеанса” почувствовал, что глаза его слипаются, и, небрежно поцеловав кузину, отправился спать. А вот у Маринки, похоже, случился колоссальный прилив сил. Во всяком случае, судя по теткиному тарахтению, вечером девчонка успела перестирать белье (ну, это как раз не удивительно - мокрый комбинезон!), перебрать гречневую крупу (зачем это было нужно, Антон совершенно не понял, но Нина Петровна сообщила об этом с особой гордостью), а с утра, вскочив ни свет ни заря, занялась уничтожением крапивы у сарая (”Эх, не сообразил я ее крапивой!”), после чего отправилась на учебу, на прощание поцеловав Нину Петровну и назвав ее “мамочкой”. Тетка, видимо, совершенно не сомневалась, что и со спиртным покончено, хотя, строго говоря, никаких доказательств этого пока не было.
Дождавшись ухода разахавшихся соседок, Антон отправился совершать “водные процедуры”, но был перехвачен:
- Антосик! Ну что ты за мой золотой мальчик! Просто волшебник! Просто этот… как это… Куперфильм! Сделал из моей дурищи человека за один вечер!
- Щас, щас, теть Нин, дайте умыться хотя бы, - с трудом затормозив сладкоречивый поток, Антон поспешил в туалет.
За завтраком он неожиданно вспомнил, за чем, собственно, приехал. Момент для разговора о наследстве оказался идеальным: Нина Петровна не знала, чем бы отблагодарить гениального родственника, и очень обрадовалась. Замахав руками, она закричала, что никакая дедушкина дача им с Маринкой не нужна, у них тут и так и сад и огород, и будет очень хорошо, если они сейчас же отправятся к нотариусу и все оформят.
Через несколько часов Антон садился в поезд. Тетушка насовала ему в сумку несколько банок с огурцами и компотами, отчего та стала неподъемной - пришлось поймать машину. Всю дорогу Нина Петровна не закрывала рот. Антон, зевая, старался думать о чем-нибудь другом, но “золотцы”, “умнички”, “голубочки” и “лапусики” вились вокруг него, как мухи вокруг варенья, и не давали сосредоточиться. На вокзале он отошел купить газет, а когда вернулся, оказалось, что теткины дифирамбы иссякли, зато созрела новая просьба.
- Антошечка, - нерешительно начала она, - а вот, как ты считаешь, если бы Маринку загипнотизировать, чтобы она, как ты, в мединститут поступила? Это сколько сеансов потребуется?
Газеты выпали из его рук, он быстро нагнулся за ними, еле сдерживая хохот.
- Не в московский, конечно, а в наш, местный? А?
“Против наследственной глупости гипноз бессилен”, - внушительно и строго сказал Антон сам себе.