Надежда Моисеева
Сентиментальный рассказ
Жизнь уже состоялась. Или еще нет?
О пользе богатой фантазии
Некрасавица и чудовище
Полковник Шемякин шлёпнул папкой об стол и обвёл тяжёлым взглядом всех присутствующих. Тишину в комнате нарушал только тихий шелест компьютерных клавиш - секретарша вела протокол заседания. Пятнадцать лучших сыщиков России, каждый из которых раскрыл не одно громкое преступление, чувствовали себя беспомощными щенками. Только что полковник сообщил им, что убита женщина. И есть все основания предполагать, что она стала не просто жертвой, а сорок девятой жертвой одного убийцы.
- Сколько он ещё… пока мы его найдём?! - Шемякин наконец сорвался на крик. А кошачья мордочка секретарши Галины Петровны улыбнулась бумагам. Этого никто не заметил.
…Они встретились в лифте, как и положено по давно известному сценарию. Она даже не успела разглядеть, во что он одет. Но ей показалось, что мужчина - благородный, по крайней мере на вид. В костюме и клетчатом мохеровом шарфе. За таким шарфом в советские времена давились. Индийский, что ли, или пакистанский. Натуральная шерсть. Он приставил нож к ее шее и зашептал в ухо стандартный насильнический текст. Она поморщилась. Неприятно, но надо, что поделаешь.
- Я не против, - сказала она. - Давайте обсудим условия.
Впервые в своей “карьере” он по-настоящему растерялся. Он думал, что удивить его невозможно. Случалось, ему предлагали деньги, ключи от квартиры, пароли от сейфов, бриллиантовые серьги, - всё, что было и чего не было. Полные мольбы глаза, дрожащие от ужаса губы, заломленные руки - в жизни других людей это - метафоры, а у него всё это было, было, было. И какие-такие “условия” ему предлагает бедно одетая кикимора?..
- Я знаю, кто вы, - продолжала она. Я работаю в прокуратуре. Да уберите вы нож, - досадливо и безо всякого страха отозвалась она на его вздрогнувшее движение, - секретаршей. Давайте зайдем в квартиру.
- Стоять, сука!.. - опомнился он и прижал лезвие к ее шее так, что она айкнула, - а ну-ка тихо, прокурорша.
- Я секретарша, - отозвалась она, и вновь безо всякого страха. Он свирепо оскалился и приблизил свое лицо к ее лицу, выискивая какие-то тайны на глубине ее зрачков. К этому своеобразному гипнозу он прибегал в случае особенно шустрых и храбрых жертв, - они тут же делались слабыми и вялыми, как медузы.
Лифт затормозил на последнем, двенадцатом этаже, и тут же ему пришлось согнуться от сокрушительного, оглушительного и бескомпромиссного взрыва, произошедшего у него внизу живота.
В себя он пришел уже на диване. Огляделся. Уютно, но захламлено. Много книг. Кактусы какие-то. В общем, стандартная интеллигентская однушка. Что, собственно, происходит? Что ей нужно?
- Идёмте чай пить, донесся из кухни её голос. - Испечь, конечно, ничего не успела, но есть пряники.
Тут до него дошло. Она просто хочет мужика! Тетке сильно за сорок. Если не за пятьдесят. Внешность самая заурядная. Понятно, что хочется секса, а где его взять? Вот и пошла на экстремальные меры, воспользовалась такой возможностью… Да уж, ничего не скажешь, экстравагантный способ добиться счастья в личной жизни! С насильником, ха-ха! Ей и невдомек, что он ощущает себя мужчиной , только когда видит слезы жертвы и приставляет ухо к тряпке, воткнутой в ее рот. Так вместо криков ему слышатся стоны, которых ему вполне достаточно для того, чтобы вообразить себя средневековым палачом, вонзающим в развратную плоть свое мощное орудие справедливости.
- Вы серийный убийца. Сахар вон в вазочке, купила нормальную сахарницу, да всё не соберусь пересыпать. Вы ищете скромно одетых девушек и женщин в очках, заталкиваете им в рот… ой, погодите, ведь варенье ещё есть! Клубничное. - Запихиваете им в рот их же трусики, руки связываете колготками… Вам в блюдечко или прямо в чай? Наносите от пятнадцати до сорока ножевых ранений, перерезаете горло, после чего - а пряники суховаты, так что вот масло - насилуете уже мертвое тело. Ой, - спохватилась она, - а может, яишенку? Я быстро…
“Сумасшедшая”, - понял он, и аккуратно потянул руку к хлебному ножу, брошенному на столе. И в ту же секунду получил страшный удар сковородкой по руке.
- Хех! - радостно воскликнула женщина и весёлым жестом сняла очки. Сквозь дикую горячую боль, растекавшуюся от кисти до плеча, он сумел разглядеть, что, улыбаясь, она выглядит еще довольно-таки привлекательно. И совершенно не похожа на сумасшедшую. - Реакция-то у меня как? Ещё ничего, да? Я ведь в институте волейболом серьёзно занималась…
Пока он, сморщившись, тёр больное место, она закончила накрывать на стол, села напротив него и посерьёзнела.
- В общем, так. Излагаю суть дела. У меня рак.
Он не знал, что на это ответить, и молча стал жевать хлеб с вареньем. Она вытерла рот салфеткой и продолжила:
- Собственно, чего мы будем сентиментальничать. Давайте еще чайку подолью. У меня такое взаимовыгодное предложение. Вы меня убиваете аккуратно и небольно, я выношу все следственные документы по вашему делу. Все подчистую. Ну, точнее, сначала выношу, потом убиваете. Как вам такой план?
Он молчал ошеломленно.
У нее действительно был рак, она дала ему пощупать большую, набрякшую как фрукт грудь, в которой явственно прощупывалась твердая злокачественная сердцевина.
Лиза посмотрела на часы. Скорей распечатать что есть и бежать. Концы с концами никак не сходятся. А в понедельник дедлайн. Если он убил ее дочь, то почему тогда она с ним сразу не расправилась, ведь могла же? И при чем тут полковник Шемякин, какой с него толк? Может, он был отцом ее дочери? Черт, как все запутано. Зато последнее предложение хорошее: “А никакого рака у неё не было. Так, киста. А жаль. Она хотела бы умереть.” Если сейчас - вот прямо сию минуту - подняться и бежать, то она успевает на последнюю быструю лепездричку и через два часа пятнадцать минут будет лежать на диване, жевать котлету и смотреть “Секс в большом городе”.
Станцию свою она едва не проспала, но все-таки успела выскочить на пустынную, покрытую мокрой листвой платформу. Из-за этого мокрого ковра не было слышно цоканья ее каблучков, которое в случае хорошего настроения казалось ей цоканьем копыт, а в случае плохого - тиканьем часов, отсчитывающих секунды её жизни.
Она продолжала размышлять о рассказе. Каждый месяц каждый сотрудник журнала (которых было как раз двенадцать человек, не считая главной редакторши) должен был написать рассказ объемом 10-12 тысяч знаков. Его печатали под псевдонимом - якобы это читательницы присылают. Но читательницы если что-то и присылали, то такого качества, что опубликовать это было решительно невозможно. Либо бесхитростные истории на тему “Летом я отдыхала в Турции и полюбила аниматора. Он обещал жениться, но почему-то не женился. Мне пришлось сделать аборт.” Либо у девушек включалась фантазия и аниматор превращался в шейха с Бахрейну, который тоже обещал жениться, но в отличие от аниматора женился. В конце года должно было состояться награждение, какой-нибудь подставной читалке вручат путевку в Турцию, все к тому же аниматору. И он опять на ней не женится, и вообще зимой там, наверное, сыро и пустынно. Но все-таки очень обидно. Лизе просто из спортивного интереса хотелось, чтобы выиграл ее рассказ, поэтому она не тяп-ляп, а старалась по-настоящему.
Что там дальше? Рассказ должен быть сентиментальный, так что надо думать в этом направлении. Допустим, пока она собирается с выносом его документов из прокуратуры, маньяк живет у нее. Любовь? Да нет, какая может быть любовь с серийным убийцей! Он на раскладушке. Кормит кота в ожидании часа “икс”. Наконец она выносит документы. Как во сне он листает какие-то папки, смотрит на страшные фотографии и не узнает своих жертв, читает написанные корявым почерком свидетельские показания.
Размышляя таким образом, Лиза споткнулась о какую-то палку, но удержалась на ногах. Она решила срезать кусок и пройти тропинкой за супермаркетом. Обычно она так делала только утром, опаздывая на работу, а вечером шла по аллее, но уж больно скверная погода. Так хочется домой, к котлете и телевизору!
- Если вы не можете так, давайте как вам будет удобнее, сказала она. В смысле, можете затолкать мне белье в рот, сорок ножевых ран меня вполне устроят.
Красиво сказано. Или, допустим, когда он рассматривает документы, видит там знакомую фамилию. Мезенцева Марина Ивановна. Он в замешательстве. И в этот момент его горло обхватывает удавка… То есть, он когда-то убил ее дочь. Документы она сфальцифицировала. Ловила на живца.
От ящиков на задах магазина отделилась темная фигура в куцем пальто и двинулась к ней. Может ли это быть мистическим совпадением? - подумала Лиза. Пишешь рассказ о маниаке, вот тебе и маниак. Она ускорила шаг. Задерживаться не хотелось ни на секунду, рассказ она собиралась закончить безо всяких “полевых исследований”. Но на ее плечо легла рука, и вместо того, чтобы подорваться и побежать, она остановилась.
- Ну что, девушка?
Совершенно никакое лицо. Своего литературного маньяка она представляла себе повыразительнее. Этот скорее тянул на сантехника. Мысль о том, что “ее” маньяк может оказаться чернорабочим, а не романтическим злодеем, была почему-то гораздо страшнее мысли о скорой смерти. Но вот зрачки у него действительно мерцали адским бледным огнем.
- Ну что, девушка?
- Ну что, девушка?
- Ну что, девушка?
Он ничего не делал. Придерживал ее за плечо, смотрел в глаза и усмехался. И шептал что-то еще, но она слышала только это задорное “Ну что, девушка?”. Мысли путались, надо было бежать, но куда? И зачем, когда он так смотрит? Так волшебно вперивается в ее глазное дно? В принципе, больше ничего и не нужно было. Жизнь уже состоялась.
…Девушка поплыла, губки раскрылись, в принципе с ней можно было уже сейчас делать что угодно, она не закричит, не заплачет, на помощь не позовет. Да и некого звать, дождь все сильнее и сильнее, время к полуночи. Светлые волосы, пухлые губки, тесные джинсики, все как он любит. Он повернул ее мордочку вбок, чтобы полюбоваться ее профилем. И вдруг поскучнел. Кровавое приключение, казавшееся таким заманчивым, затмилось туманом неясных воспоминаний.
- Беги домой, дочка, - сказал он. Рот ее недоуменно приоткрылся. - Беги, беги, промокнешь, простудишься.
Он ласково шлепнул ее по попке. Морок слетел. Она завизжала и понеслась к дому. “Ну нахуй, пиздец, нахуй эти рассказы, нахуй эту работу, творчество тоже себе нашла, катись колбаской это творчество по Малой Спасской, нахуй родительский дом, нахуй электрички, найду нормальную работу, сниму нормальную квартиру!”
А он так и стоял под дождем в недоумении. Ему очень хотелось понять, что его остановило. Зря, наверное, отпустил ее. Может, если бы смотрел на нее и дальше, в голове бы прояснилось. И удовольствия себя лишил, и только запутался.
С этого дня он почему-то перестал подлавливать девчонок, и вообще как-то поскучнел. На шее выросла шишка, которую лечить было лень. Четыре зуба куда-то делись - проглотил он их, что ли, даже и не заметил. Однажды утром не смог встать на работу. Приехала сестра - бодрая старушка, и после визгливых препирательств с разнообразными органами социальной опеки наконец добилась, чтобы его “забрали”.
За четыре часа до смерти он понял, почему он отпустил ту дурынду, после которой все в его налаженной жизни пошло наперекосяк. Она была похожа на ту француженку.
Сейчас в это уже практически невозможно поверить, но когда-то давным-давно, в другой жизни он был пятнадцатилетним мальчиком, который каждое утро расчесывался мокрой расческой на косой пробор и ко всему на свете относился очень серьезно. Особенно к музыке. Он учился в специальной музыкальной школе для особо одаренных, был отличником, играл на баяне. Однажды случилось чудо и он поехал в Париж на конкурс. Провёл там всего три дня, слетел с первого тура, но всё равно ошалел от счастья и в последний вечер пошёл шляться по Парижу, пешком, имея в кармане какую-то ерунду вроде десяти франков, торжественно врученных ему Эммануилом Павловичем из двадцать девятой квартиры - собирали-то его всем подъездом, “ты же у нас не сирота, ты наш, общий” - ему, сироте, говорили. Что можно было сделать в Париже на десять франков? С шиком выпить кофе за девять. Он выбрал самое парижское, на его неискушенный взгляд, кафе на площади Бастилии. Никакой Бастилии там уже давно не было, зато площадь была роскошная, воздух был… почему-то морской был воздух, хоть и никакого моря в Париже тоже нет. Всё это он помнил и сейчас, в мельчайших подробностях. Он устроился у барной стойки, потому что в зале кофе был дороже, одиннадцать франков. Школьных знаний французского хватило, чтобы это понять. Ему было видно со своего насеста всё - и осеннее отчаянно-голубое небо, и отражающийся в величественных окнах закат, и большой зал кафе, полный людей, - необыкновенных, иностранных, французских людей, лица которых были так не похожи на лица соотечественников.
Его француженка сидела в углу, светлые небрежно-прямые волосы, чёрный пиджак, белая рубашечка. В правой руке - сигарета. Кофе - такой же, как у него, с шоколадкой на блюдце и стаканом холодной воды. На столе - папки. Чем-то расстроена, что-то объясняла подруге. Он не понимал, да и далеко было. Лицо - что же такого было в ее лице? Да какая разница! Главное, теперь он не сдохнет, подобно подзаборному псу (как планировалось ранее), а красиво умрёт в мыслях о Париже, француженке и других ценностях, которые он всё-таки успел прожить.